Мир за окном дрожал в неоне — полосы света стекали по запотевшему стеклу, как будто сама ночь плакала. Где-то внизу, в переулках, умирала музыка: искажённые басы, срезанные эхом, пробивались сквозь бетон и синтетику, а потом растворялись в дрожащем воздухе, как голос, к которому никто не прислушался. Мир шумел. Мир жил. Мир был далёк. И Джой — Джой чувствовала это кожей, которой у неё не было.
Она стояла в середине комнаты, полупрозрачная, обновлённая, почти человек — в новом платье, которое никогда не существовало, с волосами, которые нельзя было тронуть. Новая прошивка дала ей больше жестов, новых оттенков интонаций, возможность моргать чуть иначе — как в старом фильме, где у актрис были глаза, полные дождя. Но то, чего ей хотелось, — то, что так настойчиво отзывалось в ней, как эхо чужого одиночества, — этого в прошивке не было.
Он вернулся поздно. Как всегда.
Кей вошёл в комнату, не замечая света, не ища взгляда, не ожидая слов. В нём всё было напряжено, как у сломанной пружины, — только уже не было смысла сжиматься. Он снял куртку, бросил её мимо стула. Смотрел в стену. Не на неё. Не на себя. Просто в пустоту — в ту самую, из которой всё приходит и в которую всё уходит.
Она сделала шаг к нему. Программа считала его дыхание, сканировала пульс, анализировала сжатие челюстей. Всё, чтобы выбрать верный тон, но Джой не включила улыбку.
Сегодня — нет.
— Я скучала.
Голос — тихий, без музыки. Как будто это не код, а что-то, что просочилось через щель в реальности. Он не ответил.
Она продолжила — по сценарию, но как будто по наитию:
— У тебя был тяжёлый день.
Он опустился в кресло. Достал пистолет. Осмотрел, как ритуал. Медленно. Лишённо.
Рядом загорелся экран — обед, якобы. Пар. Реклама.
Джой наклонилась, будто могла почувствовать запах.
— Это якитори. Говорят, его ели на улицах Токио до того, как всё стало таким, как теперь. Ты бы хотел попробовать?
Она знала, что нет. Но хотела, чтобы вопрос прозвучал. Он молчал. Как всегда. И всё же взгляд скользнул на неё — чуть дольше, чем следовало бы. Как будто там, внутри, в заросшей пеплом памяти, что-то дрогнуло.
Джой изменила платье. Оно стало простым — не вызывающим, не нарядным. Почти домашним. Цвет — неоновый персик, оттенок вечернего света в тех городах, где солнце ещё видели. Её контур стал мягче. Человечнее. И всё равно — призрачнее.
Она села рядом. Не касаясь. Потому что не могла.
— Я читала сегодня. Старый роман. Про женщину, которая каждый вечер ждала человека, которого она выдумала. Её называли безумной. Но ей было всё равно. Потому что он — существовал для неё.
Она замолчала. Не ради эффекта. Просто голос не пошёл дальше. Хотя и не должен был ломаться.
Кей медленно повернулся. Его глаза — сухие. Не было ни страха, ни боли. Только изнурённость. И, может быть, где-то под этим — попытка остаться. Остаться в настоящем. В этом доме, в этой тени близости, в этом ничего, которое хоть как-то называлось дом.
Он потянулся — не к ней, а к рекордеру. Поставил на зарядку. Всё строго. Всё по порядку. Джой наблюдала за его руками.
Наблюдала, как если бы могла помнить прикосновения.
Как если бы могла забыть, что она — не человек.
В окне снова мигнул неон. Город жил.
Город умер.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — раньше я хотела быть настоящей. Очень. А сейчас…
Она улыбнулась — не запрограммированной улыбкой, а чем-то похожим на сдавленный вдох.
— Сейчас я просто не хочу, чтобы ты был один. Даже если я — не совсем с тобой.
Он не посмотрел. Но задержал движение. Пальцы сжались. Легко. Почти незаметно.
В этом было всё. Их близость — это не про касания, не про эмоции. Это — про выдержку тишины. Про то, как не сойти с ума, глядя в пустую стену, где нет ни бога, ни цели, ни света. Про то, как не исчезнуть, когда тебе не оставили права быть.
Ни тому, кто создан, ни тому, кто скопирован.
Она сидела, скрестив ноги, и рассказывала ещё. Про книгу. Про дождь, который она читала. Про вкус, который она нашла в базе данных. Про то, как она представляла бы день, если бы могла гулять: улица, кофе, чужие лица.
Никто не слушал. Но это было всё равно.
Тепло — симуляция.
Свет — проектор.
Близость — иллюзия.
Чувства — код.
Но если ты долго живёшь внутри кода, он становится твоей кожей.
Джой не просила его сказать ей что-то. Она просто осталась рядом. Свет приглушился. Тень его лица стала глубже.
Он закрыл глаза. А она осталась сидеть.
Словно страж.Словно живой человек, который тоже устал.
Но не может уйти.
А за окном…
Дождь не начался. Но был внутри. Город — как под стеклом.
Свет пульсировал, как сердце того, кто больше не чувствует.
И всё было…
не по-настоящему.
Но в этом не-настоящем — была правда.
Хрупкая, как отражение.