Читал пейджер — много думал. (ц)

*я ориентируюсь на то, что ветка кукол закончена и подобным образом: Сато закономерно обнулён, Маэда — босс «Облаков» под «Когтями», а Итида и Адзэгами живы (вернее, только Адзэгами, но об этом показывают во втором выпуске). По факту же это может быть урегулировано с любым конечным результатом, пригодным на ваш взгляд. Также я опираюсь на уже хэд о том, что ближе к означенным событиям Миягава подобралась откровенно близко к верхушке, но прямого и показательного места в управлении непосредственно не имеет по сразу нескольким причинам. Не показательное же — да. И, как третья пометка на манжетах, я попробовала собрать в аккуратную икэбану свои мысли на счет группировки в целом, с которыми вовсе не обязательно соглашаться.

• «Когтям» нужна Арасака. Этот факт может казаться очевидным не только внутри группировки, но и в рядах её соперников, тем не менее, всерьёз сей постулат воспринимался не часто и не всяким. Сейчас, став на зыбком краю перед пропастью, он должен быть принят сердцем. 
• «Когтям» нужен традиционализм. Несмотря на кровно перенятые принципы чести и благородства, «Когти» давно не якудза. Не только члены банды, но и, особенно, чужаки отлично осведомлены о том, какой сброд можно встретить на Саган-стрит пополуночи. Текущие перемены в течении вод Найт-Сити могут как поспособствовать ужесточению внутреннего воспитания членов группировки, так и утопить её целиком.

Из этих двух основных постулатов я исхожу и именно их последствия можно использовать уже не только в рассуждении, но и в сюжете.

• «Когти» в откровенно бедственном положении, как бы ни тщились держать лицо. Впервые за долгие годы относительно привольной жизни их цепляют на собственных улицах, а ряды редеют, к сожалению, не только из-за нарастающих стычек с «Шестой улицей». Не только из-за смерти, иными словами.
•  Разом с развитием сюжетных событий внутри «Тигриных когтей» начинается навязчивая, хоть и безымянная, пропаганда, что фактически проистекает от инициативы Адзэгами, призванная упрочнить принципы якудза и взрастить их там, где об этом забыли при рождении. Взрастить любым способом. 

Первый же постулат открывает двери следующему: 
• «Когти» помогут Арасаке сохранить жизнь или предпримут попытку её сохранения. Прямо и косвенно, там, где это может понадобиться. «Когтей» может затронуть Ханако — через Мичико — чтобы и вовсе узнать, что они могут быть союзником. Насаждением подобных мыслей, как и ростом их популяции в высоких и нет головах членов банды, занимается, в том числе, и Миягава. Занимается довольно давно, а текущие события лишь упрощают возможность некоторой идеологической корректировки курса и мировоззрения группировки.

• Внутри верхушки «Когтей» идёт раскол на почве того, стоит ли в действительности принимать сторону Арасаки, чья длань теперь не такая уж и дающая, когда можно ловко сменить гэта в воздухе и уберечь себя от хождения на дно с флагманом по пути наименьшего сопротивления. Адзэгами и Миягава придерживаются традиционной, пускай и ставшей рискованной, морали. В конфликте острым же воздыхателем идеи «жизнь важнее чести» становится Маркус Итида, так и не сыскавший подавляющего числа голосов в ножнах. Итида признаёт предательство принципов безо всякого раскаяния и понимания, и бесчестно обнуляется по собственной дерзости.

Резюмируя: «Когти» к вашим услугам.

**UPD: это очень (!) старые хэды, разумеется, их можно адаптировать под актуальный проект, как и игнорировать целиком; однако, если широкая ветка «Когтей» не была затронута тесно либо глобально, то большая часть выходит сюжетно/когтейно не конфликтной.

Порой очень хочется верить, что глупая детская разводка «зажмурься – и оно исчезнет» действительно работает. Сколько бы ни было лет и каких тягот ни приносила бы жизнь, сколь разочарованным, состаренным и измотанным ни чувствовал бы себя человек, наступает момент, когда всё, что ты хочешь – это зажмуриться, и чтобы оно исчезло. Безо всякой наивной беспечности, без самообмана и даже без опьянения, а чисто. Искренне. Бесконтрольно.
И Кэсси жмурится. Она совершенно точно не хочет видеть, как по бледной серости заношенной мужской футболки расползается буро-красное пятно. Но сознание не менее коварно, чем реальность. Оно так и норовит подколоть, надтреснуть, разболтать крепления: и за опущенными веками темнота держится лишь пару мгновений, сменяясь удивительно отчетливым образом тучного пуза. Кажется, Торренс не смотрела раньше на него пристально даже короткого мгновения, но глаза видели, глаза запомнили это отменно, и теперь со страстной художественностью экспрессиониста выводили кровавые узоры для зажмуренных глаз. 
Бульк. Глухой низкий звук, с тонким пронзительным отзвуком вдалеке, будто влажный песок завязали в капроновый чулок и бросили на оледенелый поутру батут. Гульп.
Кэсси дёргает головой чуть в сторону и нервно сглатывает. Смотрит куда-то в диагональ, отскакивает от блеснувшего и подернувшегося красным лезвия по плечу вверх, царапает взглядом мужскую скулу и соскальзывает в глубину зала. 

Насколько обесценена жизнь.
Надламывает бровь, чтобы какое-то подобие беспристрастности на лице сохранить, и замечает, как в уме напевает дурацкую мелодию. «Эй, сельские дороги, приведите меня домой, в те места, которым я принадлежу». Глупость какая.

— Оставь его, — срывается с губ неожиданно, кажется, даже для Кэсси, и так же неожиданно твёрдо. Осекается, продолжая: — Пожалуйста, — и цепляет взглядом глаза смеющиеся, стараясь Мэттью сейчас даже не видеть. Провернуть такое совсем не просто. А в животе как мокрый холодный кулак сжимается: о ней что раньше, что сейчас, как о вещи паршивой, говорят, и от этого неистово хочется что-то знатно поколотить. Кэсси никогда суфражисткой не была, — к счастью, времена застала куда более к женщинам благосклонные. А сейчас — хушь плачь. И, признаться, она не уверена даже, что хуже: от того остолопа хотя бы открутиться как-то, скорее всего, можно было. Может, зря она зарядила ему шпилькой в плечо, но даже и так что-то бы придумала, наверное. А теперь холодок мерзкий под кожей расползался, когда она на кровь не смотреть пыталась, да улыбки этой ядовитой не видеть. 

Как обесценилась жизнь. Её. Других. Всех.
И Кэсси впервые, наверное, почувствовала это настолько явственно, что где-то над желудком потянуло. 
И как легко жизнь отобрать. Оборвать. Выбросить, будто это сор ненужный, с такой беспечностью в движениях, почти что неряшливо – как может так быть? И чудится на мгновение, что уже ничего прежним не будет, да только Торренс не знает, что от «прежнего», кроме самой жизни-то, у неё осталось. А Мэтт ведь ни слова не проронил за всё это время – минуты, а как вечность липкая — пискнул как-то по-кошачью зажато, что ли, ни за себя не заступается, ни за неё. Ему, похоже, не так уж и важно, кому и кого сторговать.
«Прекрати, дурёха, конечно же, это не так. Он не скотина, Кэс, он просто…» — и даже внутренний голос не подыскал ни единого печатного слова. Просто трус. Это очевидно.

Стоп. Что он буркнул? Согласие? Просьбу? Кэсси слов почти не разбирает, то ли говорит тот слишком тихо, то ли сознание своё девушка баррикадирует больно удачно. Но ей, по сути, слышать не нужно ничего, чтобы понять и так. Разве что скребётся под ключицей ещё надежда хиленькая, что это шутка такая неудачная. Что их просто припугнуть хотят, может. Что оставят. Что не вспомнят. Что на неё не посмотрят.
Что если зажмуриться, то и тебя не видно.
А Кэсси смотрит прямо, глупая, да не за себя беспокоится.