Бонни Никс родилась 31 декабря 2076 года, ровно в полночь, в крошечной душной комнате на нижнем уровне Котла. Её мать - Лила Никс на тот момент была двадцатидвухлетней девушкой без серьёзных имплантов и перспектив на жизнь. Лила работала “свободной” проституткой. Брала клиентов где была возможность, например в тёмных углах Бархатного Переулка, в дешёвых мотелях, снимала кого-то в клубах или кафе. У неё не было никакой защиты или стабильной прописки. Это было самое дно уличной жизни без правил, без гарантий и без будущего. Первые годы жизни Бонни прошли в постоянном хаосе и нищете. Они с матерью часто переезжали с одного съёмного угла на другой. Иногда ночевали у случайных клиентов, иногда прятались от SFPD в заброшенных тоннелях и подвалах. Маленькая Бонни спала в картонных коробках, завернутая в старое пальто матери, пока Лила работала за тонкой занавеской. Кормили её дешёвым кибблом, синтетическим молоком и тем, что удавалось выпросить или украсть.

Лила старалась как могла. В редкие свободные часы она пела дочери старые уличные песни, рассказывала выдуманные истории про Котёл и обещала, что когда-нибудь они выберутся из этого ада. Иногда она приносила маленькие подарки: яркую ленту для волос, светящийся браслет или кусочек настоящего шоколада. Эти моменты были редкими вспышками тепла в их тяжёлой жизни. Деньги почти не задерживались, их тут же тратили на выживание. Хотя частенько Лила позволяла себе купить алкоголь или что потяжелее, дабы забыться. Как и большинство детей трущоб, Бонни ходила в самую дешёвую муниципальную школу на нижнем уровне Котла - “Образовательный центр №47”. Она училась плохо. Сказывалось окружение бедного района и уровень подростковой преступности. Бонни часто пропускала занятия, потому что помогала матери или просто боялась выходить на улицу. Однако именно в этой школе она впервые официально начала петь на обязательных творческих часах, она исполняла простые песни, и даже равнодушные учителя иногда замолкали, услышав её необычный, уже тогда, голос.

К началу 2090 года Лила была уже на пределе. Годы на улице без защиты оставили глубокие следы. Она больше не могла работать “свободной”. Мелкие банды и сутенёры всё чаще отжимали её территорию, клиенты становились всё агрессивнее, а SFPD только и ждали повода, чтобы вытрясти из неё последние евродоллары. Однажды, холодной февральской ночью, после особенно тяжёлого клиента, Лила сидела в тёмном переулке за старым клубом, прижимая к груди так не вовремя разболевшуюся Бонни. Именно в этот момент к ним подошла женщина лет тридцати пяти - высокая, с ярко-розовыми волосами и уверенной походкой. Это была одна из первых Шельм, которые только начали просачиваться в Сан-Франциско из Найт-Сити.
Она посмотрела на Лилу долгим, оценивающим взглядом и сказала спокойно, но жёстко:
- Ты уже почти труп, сестра. Ещё пара месяцев и тебя найдут в канаве с вырванными имплантами. А девчонка твоя следом пойдёт. У нас есть правила. У нас есть защита. Мы своих не бросаем, но если ты с нами, ты будешь работать по нашим законам. Никто не трогает наших девочек. Никто не забирает их детей.
Лила молчала долго. Она знала, что Шельмы - это не просто банда для удовольствий. Это был синдикат, который защищал своих женщин и детей, пусть и жестокими методами. Для неё это был последний шанс выжить и дать Бонни хоть какую-то защиту. Через три дня Лила пришла на временную базу Шельм в Котле. Там, в задней комнате, пропахшей дымом и "сладковатым ароматом" брейндансов, она официально вступила в банду.

Именно в 2090 году, когда Шельмы только начали закрепляться в Сан-Франциско, Лила Никс умерла. Вступление в банду дал ей год относительно спокойной жизни. Когда Бонни исполнилось пятнадцать лет, её мать погибла во время обычной уличной разборки между мелкими дельцами и патрульными SFPD. Тело так и не нашли. После этого девочку забрали Шельмы. Знакомая матери поселила Бонни в тесной квартире над клубом “Эйфория” и стала для неё одновременно матерью, защитницей и жёстким учителем.

Жизнь в Бархатном Переулке раскрылась для неё в совсем другом цвете. Перестав ходить в школу, днём она работала на Шельм: разносила напитки и еду клиентам в салонах, убирала комнаты после смены, мыла полы, пропитанные потом и кровью, а иногда стояла "на стрёме", следила за улицей, чтобы предупредить девушек, если приближались патрули SFPD или бойцы Мальстрёма. По ночам, когда клубы наполнялись дымом, музыкой и отчаянием, Бонни начинала петь. Сначала просто в углу зала за тарелку горячей синтетической еды и защиту на ночь. Потом, на маленьких импровизированных сценах, собранных из ящиков и старых усилителей. Её голос уже тогда звучал необычно. Мелодичный, с природным "гличем", который позже станет её визитной карточкой. Она пела о том, что видела вокруг - о матерях, которых съел город, о детях с грязным хромом вместо игрушек, о людях, которые каждую ночь продавали своё тело, чтобы просто дожить до утра.

Жизнь в Котле в те годы была особенно жестокой. Бонни часто видела, как вчерашние клиенты сегодня превращались в безумных киберпсихов, как девушки Шельм исчезали без следа, как дети умирали от голода или болезней. Несмотря на всё это, Бонни выжила. Она научилась быстро бегать по крышам, прятаться в вентиляционных шахтах, различать по звуку, когда приближается патруль SFPD, а когда банда Мальстрёма. Она научилась улыбаться клиентам, даже когда внутри всё кричало от отвращения, и петь так, чтобы на несколько минут заставить людей забыть, в каком мире они живут. Это были годы, когда она по-настоящему влюбилась в сцену. Не в славу и не в деньги, а именно в тот момент, когда десятккии глаз смотрят на неё, а её голос режет густой, тяжёлый воздух клуба. Но цена была высокой. К 2094 году, когда Бонни исполнилось восемнадцать, она уже знала вкус настоящего страха, голода и одиночества. Она видела слишком много смерти вокруг себя и слишком много предательства. Эти тяжёлые годы навсегда оставили в ней глубокую ненависть к системе и тихую, упрямую решимость - никогда не становиться просто ещё одной сломанной куклой в этом городе.

К 2095 году Бонни исполнилось девятнадцать и жизнь изменилась на "до" и "после". Она начала писать свои собственные треки. Сырые, злые, пропитанные уличной правдой. Её голос к тому времени уже обрёл свою узнаваемость. Бонни экспериментировала с дешёвым уличным софтом, который ей доставали Гайсты и Редлайнеры. Она добавляла глитч-эффекты, цифровые артефакты и ломаные биты, превращая свои песни в нечто болезненное и завораживающее. Именно в этот период она впервые по-настоящему рискнула. Однажды, оенней  ночью, Бонни поднялась на крышу заброшенной высотки в Горне и выступила без всякой охраны или прикрытия. Под ней расстилался океан неона и тьмы, вокруг выли сирены, а в воздухе висел запах кислотного дождя. Она пела для небольшой толпы из Редлайнеров, беглых техников и обычных уличных жителей. В тот вечер никто её не тронул. Именно тогда она впервые почувствовала настоящую свободу и настоящую опасность.

Чтобы заработать на качественные импланты, Бонни начала принимать предложения, от которых раньше отказывалась. Она стала выступать на закрытых вечеринках в Ядре. Это были совсем другие выступления. Они были для богатых менеджеров, мелких акционеров и корпоративных акул, которые хотели "настоящей уличной экзотики". Её звали как живую диковинку - девушку из Котла с ломающимся голосом и неоновыми татуировками. Эти вечеринки приносили хорошие деньги. Именно на них Бонни заработала на свои первые действительно дорогие модификации, а так же завела несколько полезных знакомств и даже приобрела поклонников среди корпоратов. И всё же Бонни быстро поняла, как на неё смотрят эти люди...  как на красивую, но опасную игрушку. Она чувствовала их взгляды, слышала их шёпот и смех за спиной. Некоторые пытались лапать её после выступления, другие предлагали личные встречи за дополнительные евродоллары.

И настоящий успех пришёл в 2097 году, когда Бонни исполнился двадцать один год. В подпольной студии Гайстов, расположенной глубоко под Стропилами, она записала трек "Halo". Песня была короткой, злой и предельно честной. О девушке, которая потеряла крылья в городе, где даже небо принадлежит корпорациям. Запись была грубой, с заметными глитч-артефактами и ломаным битом, но именно это и сделало её особенной. Трек взорвался практически мгновенно. За несколько недель он разлетелся по всем подпольным сетям, брейнданс-салонам и нелегальным радиостанциям. Люди в Котле, Горне и Стропилах начали называть её Neon Siren и Glitch Voice. Её голос стал узнаваем с первых нот. Корпораты отреагировали быстро. Представители Зетатеха и ASYS буквально завалили её предложениями: многомиллионные контракты, чистый хром, жизнь в Ядре, личная охрана и выступления. Бонни отказалась от всех. Самый громкий отказ случился во время выступления в "Эйфории", когда она прямо в микрофон крикнула на весь зал:
- Я не буду петь под цифровым ошейником. Если хотите меня - приходите на улицы.
После этого её популярность среди низов выросла ещё сильнее, а корпораты начали смотреть на неё уже не как на перспективную артистку, а как на проблему. Именно в 2097 году Бони Никс перестала быть просто талантливой уличной певицей. Она стала символом. Символом тех, кто ещё пытался оставаться свободным в городе, где свобода давно превратилась в товар.

К концу 2099 года, в свои двадцать три года, Бонни Никс стала узнаваемой персоной. Но успех имел свою цену. Бонни почти не спала, постоянно находилась в напряжении, начала сильнее курить и чаще использовать лёгкие стимуляторы, чтобы выдерживать график. Внутри неё росло ощущение, что она балансирует на очень тонкой грани  между славой и самоуничтожением, между свободой и клеткой, которую она сама для себя строит.

Это были два года, которые сделали её легендой… и одновременно два года, которые начали медленно её ломать.