Годвин поймал порыв попутного ветра веселья, он готов был забыть про все сегодняшние дела, чтобы просто испить вина с Филиппом. Рассказать ему о недавней охоте, и последнем выходе в воды, но видимо игра, что сейчас торжествовала перед его глазами была в разы важнее. Мужчина тяжело вздохнул, он медленно присел рядом с луком и сам наполнил свободную чарку вином. Пить с утра? А почему нет, имеет право, от рождения конечно же, но Этель недовольно скривил лицо и скосил взгляд на сына. Видимо отец Годвина привык держать все под контролем, в своих сухих руках. Эту черту в своем отце Годвин понимал, если раньше он боролся с подобными началами, то сейчас принимал власть графа, и родственные связи между ними были не важны. Он давал отчет, что его отец огромный, голодный медведь, который всегда знает где находится мед. Чертов, бурый Этель.
Вино приятно обожгло глотку, и тогда все внимание переключилось на священнослужителя.
Этель наблюдал глазами за верным последователем Триединого, воистину, у монаха был талант к высоким речам. Когда носитель крупного креста закончил речь, ему налили последнюю чарку вина и предложили удалиться в каморку, откуда недавно вернулся Годвин.

  Этель взял кусочек железа и начал вертеть его в руках, уже подумывая о том, что может принести эта находка семье Филиппа и землям баронессы. Он хмыкнул, кажется граф сам себе удивлялся, гордыня иногда брала верх над ним, и сейчас он был крайне доволен, потому что не ошибся, посылая людей на разведку территорий. Это был очень важный момент, который мог изменить не только судьбу Элинор и Годвина, но возможно, и судьбу графств и герцогства Фолкленд. Кто бы мог подумать, что небольшой южный остров может порадовать даже властителей? И Филипп. Филипп был во многом прав, когда говорил о будущих проблемах баронессы. Граф кивнул головой, он замер, проводив взором священника. Когда проповедник Триединого ушел, граф подошел к двум мужчинами, что были ближе всего к нему, в этой долгой жизни.
- Дорогие мои, - граф прочистил глотку, он сжал кусочек железа в руке, - сейчас очень важный момент, Бог нам в помощь. Филипп, твой рассудок как всегда примечателен, твоя сестра и вправду должна выйти замуж за моего сына.
Этель ожидал что юный барон скривит лицо, или того хуже, просто развернется и уйдет, как он часто делал еще маленьким, капризным ребенком, но на его удивление флотоводец даже не дрогнул. Скорее наоборот, его лицо озарилось улыбкой, он чуть прикрыл глаза и кивнул своему отцу. Троица сблизилась и сошлась в совещательный круг.
- Послушайте сюда, дети мои, - Этель положил одну ладонь на плечо Годвина, а иную на руку Филиппа, - никто не должен знать о железе, пускай трижды рухнет небо, герцог и его сын. Они должны остаться в неведении, поэтому. Филипп, ты наверняка устал с дороги, предлагаю собраться вечером после отдыха. Простолюдины явно будут рады, что семья Рэйвенскрофт расширится, когда конечно узнают об этом. Мгновение, всего мгновение…

  Граф впервые сам, на чьих-то глазах,  наполнил чаши вином, он даже не хотел звать слуг, ради такого дела, и раздал чаши молодым аристократам. Этель провел языком по губам, он прокашлялся, а потом произнес речь:
Пускай союз станет долгим, хоть он еще и не заключен, но к этому все шло достаточно долго, мои дорогие. Пока мы оставим все в тайне, и потому за долгие годы.

  Годвин соприкоснулся краем чаши с отцом и братом, а потом смочил свои губы вином. Он чуть опустил глаза, вернулся за стол, и усевшись за него, начал пить. Барон думал о том, что же будет происходить дальше. Он пытался походить на своего отца, и хотел во многом преуспеть, что абсолютно естественно для молодого и амбициозного аристократа. Только ему явно не хватало дипломатической хватки графа, его дальновидности, опыта и стремлений. Правда это не мешало делать выводы, пускай и немного медлительные и не всегда верные.

  Флотоводец прикусил губу и скосил взгляд на Филиппа, тот радостно опустошал чашу. Он и его отец уже о чем - то беседовали, перекидывались словами и посмеивались. Настроение Годвина росло, да, воистину, скоро в здешних землях будет графский пир. И самое главное, на него обязательно будет приглашен герцог и его сын. Годвин помнил слухи о том, что герцог сейчас чаще посещает священников и церковь, чем родственников, потому был убежден что высочайший останется в своих покоях. Если только слухи являются ложными, тогда он явно окажется здесь. Но вот Готфрид. При воспоминаниях об этом мерзком ублюдке, Годвин сжал руку, объятую кожаной перчаткой, в кулак. По его спине прошелся холодок, морщины на его лице разгладились а в серых, отцовских глазах, блеснула сталь. Он плохо играл на публику, таков удел воителей. Сейчас он думал только об одном, с каким удовольствием он утопил бы своего двоюродного брата, или насадил на острие своего ножа. Между ними сверкнула молния, вот что произошло когда - то.
- Годивин, Годвин, - голос Филиппа вывел его из транса, - ты не рад?
- Да ну что ты, брат, конечно рад, - Годвин чуть дернулся. Он тяжело вздохнул и упер один из локтей в колено, - я просто думаю об одном неприятеле.