Америка Джаэль Ли-Мендес
Эй Джей
06.11.2077
Поёт о свободе и горящих корпорациях и иногда работает на тех, кто их поджигает
Панк-рок-группа: "Dead Logos"
A.J.
Echo Ear (Эхослух)
Биомонитор
Эвристический Отслеживатель Здоровья
Разъём для Щепок
Экранирование Внутренних имплантов
Нейролинк
Подкожные Часы
Sycust Киберпозвоночник
Царапки
Честная лгунья — Ненавидит ложь и при этом врёт лучше всех, кого знает.
Ни эдди от мамы — С пятнадцати лет не взяла у матери ни одного эдди.
Автопортрет чужой кистью — В коллекции есть один подлинник: «Иаиль и Сисара» Артемизии Джентилески, украденная во время заказа. Иаиль и есть её второе имя, фактически. Картину о женщине, которая убивает спящего врага, она считает почти автопортретом.
Избирательная память — Помнит по имени каждого, кто знает, чья она дочь, и при этом вечно забывает дни рождения друзей.
Короткий фитиль — Вспыхивает мгновенно. Остывает так же быстро, но извиняться не умеет.
Свобода без спроса — Уверена, что знает, как людям будет лучше, и редко спрашивает их самих. Освобождает тех, кто, возможно, не просил такой свободы. Откуда у неё эта привычка, она предпочитает не думать.
Шутки под огнём — Шутит в самые неподходящие моменты, особенно когда страшно.
Школа подвалов — Никогда не училась музыке, но играет на гитаре и поёт на профессиональном уровне.
Мишени должны двигаться — Отец научил её стрелять по движущимся целям. Неподвижные ей скучны.
Без ведущей руки — От рождения амбидекстр: одинаково уверенно держит гитару, пистолет и ручку любой рукой.
Город по крышам — Умеет паркурить и знает Сан-Франциско сверху лучше, чем по улицам. Научилась ещё подростком, когда сбегала от материнской охраны вниз, к отцовскому бару. Без единого импланта в ногах: всё на тренировках и упрямстве.
Минимум хрома — Импланты есть, но только необходимый минимум. Естественность ей ближе железа.
Набито своими — Каждая татуировка имеет смысл и свою историю. Ни одна не сделана в салоне: все набиты в подвалах и гримёрках людьми, которым она доверяет.
Без чужих логотипов — Носит чёрное с красным (или много красного\черного): рваные брюки, кожаную жилетку с нашивками, цепи, чокер, перчатки без пальцев. Всё куплено на барахолках и перешито своими руками. Ни одного корпоративного логотипа — только логотип собственной группы. Густая чёрная подводка и смазанные тени, будто она только что сошла со сцены, даже если концерта не было неделю.
Красная прядь — Покрасила её перед первым концертом в раковине подвального туалета и с тех пор подкрашивает сама. Говорит, что смоет её в тот день, когда бросит музыку
Всё без сети — Собирает вещи прошлых веков: старые гитары, бумажные книги, видеокассеты, компакт-диски, фильмы и технику, которая работает без сети. Гордость коллекции: катушечный магнитофон.
Бумага не сливает — Тексты песен пишет от руки в бумажных тетрадях, потому что бумагу нельзя взломать.
Вкус на миллионы — Любит живопись от Возрождения до рубежа XX–XXI веков. Собирает репродукции и альбомы.
Человек без апгрейдов — Над кроватью висит репродукция «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи: человек как мера всего, без единой детали из хрома.
Перемирие по средам — Каждую среду устраивает для группы просмотр фильмов на видеокассетах. Это единственный вечер, когда никто не говорит о заказах.
Путь ниндзя — Любит старое аниме, а больше всего «Наруто». Как и герой, считает лучшей едой в мире дешёвый рамен из лапшичной под эстакадой.
Сладкая контрабанда — Почти всегда с чупа-чупсом во рту, а в кармане куртки ещё горсть: угощает ими детей из подворотен.
Разговоры со струнами — Даёт имена своим гитарам и разговаривает с ними перед концертами.
Банка трофеев — Хранит медиатор с каждого концерта в стеклянной банке. Банка уже вторая.
Кто-то строит мосты. А я - костры ...
Мало кто способен понять человека, у которого есть всё и который ничем из этого не пользуется. Америка Джаэль Ли-Мендес — для своих просто Эй-Джей — родилась 6 ноября 2077 года на стыке двух Сан-Франциско. Имя ей выбрал отец, Шон Мендес, бывший боец Militech и ветеран Пятой корпоративной войны: тогда он ещё верил во флаг, под которым воевал. Фамилию дала мать, Соната Ли, а вместе с фамилией место среди тех, кто решает, как будет жить остальной город.
Детство Эй-Джей делилось между двумя адресами. Наверху — охрана у лифта, частные учителя и люди с фальшивыми улыбками. Внизу — отцовский бар: липкая стойка, синтетический виски и ветераны с армейским хромом.
Она росла достаточно близко к верхушке, чтобы видеть, как там живут, и достаточно часто смотрела вниз, чтобы понимать, за чей счёт. Любопытство тянуло её к самой границе, а мысль работала быстрее, чем у сверстников, перестраиваясь, как прошивка, которую обновляют каждую ночь. Мир открылся ей слишком рано. Смириться с ним не позволил юношеский максимализм, и посреди благополучия, в котором она росла, у неё завелись собственные демоны. Внизу она проводила всё больше времени, пока низы не стали её настоящим домом.
Её бесит Сан-Франциско, в котором человек отрабатывает четырнадцать часов, возвращается в капсулу размером с гроб и наутро снова благодарит корпорацию за право не умереть с голоду. Бесят контракты, превращающие людей в собственность. Бесят кварталы, где жизнь стоит дешевле вставленного в человека железа. Бесят те, кто сидит наверху и называет всё это порядком. Но сильнее всего бесит то, что она и сама — часть этой элиты. От друзей она это скрывает: для верхушки они отребье, винтики огромного механизма, на котором жиреют корпорации-паразиты.
Её сочувствие к низам — не декорация для красивого бунта. Просто она слишком хорошо видит, как легко в Сан-Фране перестают считать человеком того, у кого нет денег, нужных связей или правильного логотипа над головой.
В пятнадцать лет она впервые попыталась помочь всерьёз. Посудомойка из отцовского бара, девчонка чуть старше её, отрабатывала долговой контракт, доставшийся ей от покойных родителей. Эй-Джей выкупила его на деньги семьи Ли. Девчонка поблагодарила её так, как благодарят нового хозяина, а через месяц она исчезла. С тех пор Эй-Джей не берёт у матери ни эдди: деньги Ли не освобождают людей, а лишь меняют им владельца.
В том же году она взяла в руки гитару. Петь не умела и училась на ходу, срывая голос в подвалах, пока надорванный хрип не стал её фирменным голосом. Годы в андеграунде дали ей ремесло, связи и собственную группу — Dead Logos. Их музыка — реквием по всему этому порядку: тесные клубы, подвальные сцены, подержанная аппаратура и песни, в которых корпоративная система раз за разом горит, тонет и разваливается на куски. Простые люди верят её куплетам, и те дают им надежду на что-то светлее завтрашней смены.
Одной музыки оказалось мало. Со временем к ней добавилась работа на фиксеров, и Dead Logos стали не только группой, но и командой с именем, имеющим вес. Эй-Джей берёт заказы у клиентов через разных посредников и под разными именами, и продаёт каждой то, что та хочет знать о соперниках. Добывать компромат тихо удаётся не всегда, и тогда пригождается то, чему её научил отец: держать оружие и стрелять первой. Компромат ходит по кругу, корпорации вгрызаются друг в друга, а она надеется, что однажды они догрызут друг друга до конца. Ей кажется, что она стравливает хищников. Но хищники грызлись всегда: для них это не война, а обычный рабочий день.
Деньги делятся на всех. Часть уходит на аппаратуру, остальное на то, чего она не сумела в пятнадцать: не выкупать чужие контракты, а стирать их. Нетраннеры, которым она платит, сжигают долговые записи, и люди просыпаются ничьими. Никто из них не знает, кому обязан свободой. Так и задумано.
Двойная жизнь научила её прятаться ещё тщательнее. В андеграунде её знают только как Эй-Джей, и мало кто догадывается, чья она дочь. Не знает и группа. Этим людям она доверяет спину на заказах и сцену по ночам, и всё равно им лжёт. С ними ей по-настоящему хорошо, и именно поэтому правда о фамилии для них страшнее всего. Тех, кому эта правда известна, она держит на счету. Эту привычку помнить, кто и что о ней знает, она унаследовала от матери, хоть никогда в этом не признается.
Ей важно хотя бы где-то существовать отдельно от семьи Ли — без заранее открытых дверей, осторожных улыбок и людей, которые вдруг вспоминают о хороших манерах. Отчасти поэтому её и тянет на сцену: там фамилия не должна значить ничего. По крайней мере, ей хочется в это верить. Её цель проста и почти невыполнима — разрушить корпорации. Начать она решила с Zetatech, поднявшегося сегодня выше всех: именно на него всё чаще ложится компромат, который она продаёт остальным. И всё же отказаться от фамилии до конца она не может. Имя Ли остаётся её страховкой на тот день, когда Сан-Фран перестанет играть по правилам. Одного она не замечает. Людей она держит на счету так, как учила мать. Корпорации стравливает так, как они стравливают друг друга сами. Тем, кого любит, лжёт ради их же блага точно так же, как семья Ли лжёт городу. Освобождает анонимно и следит, чтобы никто не узнал лишнего. Чтобы сломать систему, она пользуется её же руками, и с каждым заказом эти руки всё больше похожи на руки корпоратов ...
ДОПОЛНИТЕЛЬНО
Планы на игру: уничтожить систему! А так, я вообще за любой движ ^ ^
Как я играю: у меня нет ограничений, а о себе могу сказать, что я не самый быстрый игрок, поэтому могу написать пост разок в неделю ... или же 5 раз в день. Всякое бывает.
Завещание: Пусть пишет песни и выступает, как заповедано в комиксах!)
Делегация продвигалась неспешно, словно в предвкушении встречи с Дол Блатанной — местом, окутанным легендами и тайнами. В такие мгновения художники стремятся запечатлеть эфемерность момента, а барды — вознести её в первозданных стихах. Конь, не отличавшийся скоростью, но обладавший неукротимой выносливостью, следовал за паланкином, изредка фыркая и бросая настороженные взгляды по сторонам, будто внимая древнему и умиротворённому дыханию долины. Вороной жеребец тихонько цокал копытами, не нарушая хрупкого покоя пути, а его владелица, с юных лет воспитанная в искусстве верховой езды, прекрасно понимала: в этих краях ни суета, ни громкость были неуместны.
Корнелия едва коснулась его холки ладонью, сквозь лёгкую улыбку проскользнула тонкая нота умиротворения, но ум её оставался напряжённым и собранным. Привыкшая к большой дороге, она не испытывала усталости, словно сама долина погружала её в состояние безвременья. Сумерки, разгоняясь с каждым шагом, раскрывали перед ней неизведанный и мистический мир, дыхание которого становилось трудным — не от тяжести, а под напором зыбкой, первозданной красоты.
Долина Цветов являлась постепенно, подобно рассветному свету, пробивающемуся сквозь утреннюю чащу. Здесь солнце не бросало прямых лучей, но едва касалось всего вокруг, словно убаюкивая и смягчая каждую деталь. Листья не просто шуршали — они шептали древнейшие тайны, сохранившиеся в их жилах. Ветви, едва соприкасаясь, переплетались в нежную завесу, через которую не проникал ни один посторонний взгляд. Воздух наполняли ароматы цветущего ветреница, влажной травы и мха, а лепестки, подобно стаям хрупких бабочек, медленно опадали с деревьев, устилая землю яркой мозаикой — как древние тропы. Каменные плиты, отполированные временем, хранили таинственные узоры, едва различимые глазу, но свидетельствующие о былом величии ушедших эпох.
Кошка никогда не ступала на эти земли, однако отец часто повествовал ей о Долине Цветов, зачарованно погружаясь в чтение древних манускриптов и мечтая хоть раз узреть её своими глазами. Воспоминания о прошлом и утраченной Родине вспыхнули в её сознании тяжёлым, мучительным комом. Ярко-голубые глаза на мгновение оледенели, обретя проницательную резкость — но это было кратковременно. Женщине её положения не подобает поддаваться воспоминаниям, что влекут за собой излишнюю сентиментальность, а она — к роковым ошибкам.
Очистив разум от ненужных эмоций, Корнелия остановила взгляд на впереди идущем паланкине — символе её новой жизни и надежды. В этом скромном мобильном прибежище обитал человек, подаривший ей не только шанс на возрождение, но и светлую надежду, ради которой она была готова заплатить даже собственной судьбой.
Когда эскорт достиг ворот, Корнелия спешилась, и шорох её платья, словно осенний ветер, пробежал по измученным травам. Чёрное платье с высоким кружевным воротником, тесно облегавшее её фигуру, напоминало проклюнувшиеся в полумраке долины тёмные цветы. Лиф из гладкого атласа подчёркивал стройность, выстраивая чёткие линии, сходящиеся у груди, где покоился кулон — его мерцание напоминало хрупкие капли утренней росы на листьях, вечные и нежные. В узорах кружева угадывался виток ветвей, созвучный тем, что оплетают деревья долины, где свет и тень переплетаются в изящном танце.
Её руки были покрыты изящными перчатками, доходящими до предплечий, выполненными из тонкой, мягкой ткани глубокого чёрного цвета с едва заметным блеском, словно сотканными из ночного бархата. Эти перчатки не только подчёркивали аристократическую осанку Корнелии, но и служили невидимой защитой, добавляя образу загадочности и утончённой строгости.
Волосы, светлые с холодным серебристым отблеском, были уложены в асимметричную причёску: волны собраны на одном боку, а другая сторона ниспадала каскадом на плечо. Тонкие серебряные нити, вплетённые в локоны, играли отблесками молний на поверхности озера, а среди них сияли фиолетовые цветы Феаинневедд — те самые, что распускались под сенью древних деревьев долины. Взгляд голубых глаз сохранял невозмутимость и глубокую проницательность, храня в себе тихую силу и незыблемую волю.
Отредактировано A.J. Lee-Mendes (Вчера 21:18:22)
